Барокко: второе пришествие

Принято считать, что современный интерьер — территория эргономики, функциональности и чистой геометрии. Но если присмотреться к проектам XXI века, который разменял уже первую четверть, обнаружится парадокс: клиенты всё больше устают от стерильности и холодного «цифрового» порядка и ищут в стенах своего жилья защиту, иногда прибегая к силам метафизического свойства. Однако если экзотические, как правило ориентальные, мистические практики уже стали мейнстримом и почти не связаны с «духовностью», то именно в русских домах часто звучат в последнее время интонации подлинно религиозные.

В наши дома понемногу возвращается высшее таинство интерьера. Оно уходит корнями в величайший религиозный и художественный переворот Европы, в стиль, фактически созданный Церковью для собственных нужд. И хотя кажется, что он исчез в веках, его наследие продолжает невидимо управлять современными пространствами. Как вы догадались — речь идет о барокко.

В качестве скатерти использован шерстяной гобелен в неовизантийском стиле, созданный в период бурного расцвета историзма. В конце XIX века европейские мануфактуры массово переносили средневековые декоративные и архитектурные элементы на текстиль для оформления строгих кабинетов и библиотек в викторианских и неоготических интерьерах. Орнамент гобелена апеллирует к раннесредневековой и византийской культуре, воспроизводя рисунки напольных мозаик храмов и соборные витражи, где круглые розетки-медальоны с четырехлистниками внутри соединены традиционной византийской плетеной лентой. Над столом — вышивка «Листья аристолоха», современный повтор фламандского гобелена середины XVI века. Лиана аристолохия (или кирказон) ценилась ткачами эпохи Возрождения за свои огромные, графичные листья, которые идеально заполняли пространство полотна без зазоров.

Perola barroca — так португальские ювелиры называли жемчужины неправильной либо причудливой формы. Со временем это выражение перекочевало в итальянский язык (barocco), где стало нарицательным для обозначения чего-то неестественного, вычурного и абсурдного. Тем не менее, под этим именем мы знаем один из наиболее влиятельных стилей, определивших образ мыслей и чувств многих миллионов людей. Возник он как ответ на политический заказ Ватикана.
В XVI веке Католическая церковь переживала глубочайший кризис: после 1517 года, когда Мартин Лютер запустил Реформацию, половина Европы откололась от Рима. Протестантский север — Германия, Голландия — выбрал путь тотального аскетизма. Из храмов выбрасывали золото, иконы и свечи, оставляя голые стены и сухую логику. В ответ Ватикан созвал легендарный Тридентский собор (1545–1563), положивший начало Контрреформации. Церковь приняла решение: если протестанты забирают у человека Чудо, католический храм должен ошеломлять, вызывать экстаз и священный трепет. Так родилось барокко — грандиозный «театр веры», где камни, золото и свет, служа неотъемлемым дополнением к литургии, вызывают мощнейший эмоциональный отклик.

Предметы на столе — из личной коллекции декоратора Алексея Бочкова, автора этой композиции. Среди особенно примечательных предметов — фарфоровые яйца. Они не пасхальные, как может показаться: это елочные игрушки начала прошлого века, на вершине каждого имеется крепление под подвес, а на одном из них (на фото слева) можно заметить вензель императора Николая II.

Главным пространственным инструментом этого нового мистического театра стал свет, а точнее — его драматическое, на контрасте, столкновение с тенью, получившее название «кьяроскуро». Однако его придумали не в Ватикане, а в Византии. Первоисточником этой метафизики света в христианском мире был собор Святой Софии в Константинополе, построенный еще в VI веке ангелом и зодчими Анфимием и Исидором. Именно они первыми заставили гигантский купол «парить» в потоках света из сорока верхних окон, в то время как нижний ярус собора тонул в таинственном полумраке, где мерцали золотые мозаики.

Константинополь давно пал, но Святая София не давала покоя римским зодчим, и именно с ее строителями они состязались, создавая знакомые нам соборы Вечного города. Уже в XVII веке гений барокко Лоренцо Бернини превратил этот византийский свет в театральный спецэффект, заставляя лучи буквально прорывать стены храма.

Когда к концу XVII века барочная волна докатилась до нас, Pусское царство приняло ее сразу и естественно. Так родилось «нарышкинское барокко», уникальный стиль, в котором европейская пластика соединилась с православными таинствами. Огромные многоярусные иконостасы превратились в фантастические многометровые стены из сплошной деревянной резьбы, покрытой сусальным золотом. В полумраке это золото оживало при свете свечей, становясь отсветом Нетварного Божественного Света — точь-в-точь как некогда мозаики константинопольской Святой Софии. Ее отголоски, через Софию Киевскую и Софию Новгородскую, еще до схизмы освящали своей мудростью Русскую землю, а сам дух константинопольской Софии с ее негасимым светом окончательно перебрался в Россию вместе с Софьей Палеолог и византийским орлом в XV веке, когда Москва приняла эстафету Третьего Рима. В том же XVII веке на протестантском севере Европы, в Голландии, барокко совершило удивительный маневр, обогативший кабинетную живопись. Поскольку в кальвинистских церквях роскошь была под строгим запретом, богатые бюргеры спрятали сакральные образы внутрь своих частных домов. Так родился знаменитый голландский натюрморт — барокко «в замочной скважине».

Слева редкий антикварный лебедь с подвижными крыльями Gucci; роскошный классический французский канделябр и другие старинные вещи западноевропейского происхождения.

Гигантский купол Святой Софии и алтари Ватикана сжались до размеров обеденного стола. На холстах жанра vanitas (условно «суета сует») направленный луч света выхватывал из глухой темноты кабинета драгоценный китайский фарфор, ворс тяжелого ковра, оплывающую свечу или увядающий тюльпан. Предмет перестал быть просто вещью, он стал метафизическим ключом к вечности посреди тленного быта.

У барокко, как набора стилеобразующих приемов, есть шанс снова вернуться в интерьеры. Почему мы уверены? Всплеск интереса к мистике и религиозности (эти разные вещи часто смешиваются у неофитов), который мы наблюдаем в последние годы, — не изолированный каприз интерьерной моды. Это визуальное эхо тектонического сдвига в сознании нового поколения, видевшего лишь XXI век. Пока социологи прошлого столетия предрекали миру окончательную победу «просвещенного» секуляризма, наше время, посмеявшись над прогнозами и «концом истории», подняло ошеломляющую материалистов обратную волну: глобальной тенденцией стало возвращение молодежи к классическим, ортодоксальным религиозным традициям.

В Испании и Португалии фиксируется взрывной рост числа молодых регулярно причащающихся католиков, во всем мире растет количество православных прихожан, а в странах Северной Европы — Голландии, Дании, Швеции, — где от церкви отказывались в самой агрессивной и стерильной манере, превращая храмы в рестораны и магазины, люди, едва разменявшие третий десяток, массово возвращаются к алтарям. Выросшее в холодном вакууме победившего материализма поколение интуитивно ищет не модернизированную, а подлинную, строгую мистическую традицию древней Церкви. Возможно, чтобы заполнить ту интеллектуальную пустоту и духовный цинизм, которые породили социальные сети и приложения для знакомств…

И здесь забавно будет припомнить, что все это уже было до нас. Повторяется сюжет старого советского анекдота: воинствующий «научный атеизм» породил больше верующих, чем атеистов. Победивший (временно) на Западе секуляризм и «мультикультурализм» сработали так же, как советские методички по научному атеизму: мир, который пропагандисты лишили тайн, оказался слишком мертвым и пустым. Молодёжь возвращается в храмы, а дизайнеры сегодня начинают искать для своих интерьеров «осмысленный» декор — наполняя пространства тенями, сложными фактурами вековых гобеленов, aнтиквариатом и резным деревом, которые вызывают глубокие эмоции и чувство сопричастности к сложности еще большей, чем ты сам.
Эта сложность — приглашение духа. Она становится манифестом против разверстой пропасти чувственной и интеллектуальной пустоты. Это новая попытка опереться на высшие силы, чтобы защитить разум и дом от внешнего хаоса при помощи вещей и приемов, которые рассказывают о вечности.

Стену над столом украшает настенный гобелен ручной работы из шерсти и шелка с применением сложной техники искусственного состаривания волокон. Он воссоздает оригинальную барочную шпалеру фламандской школы первой половины XVIII века. На полотне развернут излюбленный сюжет мастеров Фландрии того периода — птицы, в том числе экзотический фламинго, у лесного водоема, а плотная монументальная кайма с гирляндами из спелых фруктов и цветов имитирует тяжелую багетную раму.

Предметы на столе — из личной коллекции декоратора Алексея Бочкова, автора этой композиции.

В качестве скатерти использована вышивка — современный повтор изделия знаменитой текстильной мануфактуры Аксминстера. На пике викторианской эпохи ее мастера ввели моду на плотные цветочные композиции. Такие вышивки с сочными цветочными бутонами на глубоком темном фоне в полумраке викторианских комнат, при тусклом освещении свечами и первыми газовыми рожками, создавали эффект контрастного свечения орнамента.

Предметы на столе — из личной коллекции декоратора Алексея Бочкова, автора этой композиции. Старинные итальянские бронзовые подсвечники и другие редкие вещи, преимущественно западноевропейского происхождения.

Антикварная свинка с поросятами чугунного каслинского литья.

Автор проекта, дизайнер и декоратор Алексей Бочков.

Редакция выражает особую признательность Декораторскому ателье Марка Патлиса и Интерьерному дому Decortier за помощь в подготовке и проведении съемки.