Нептун и ЧПУ
или
дизайн послезавтра

Художественное конструирование как профессия, которую после окончательной победы новояза мы называем неточным и слишком общим словом «дизайн», появилось немногим более века назад как ответ на некий определяющий этап промышленной революции.

«Массовое производство» в декоративно-прикладном искусстве, да и в том искусстве, которое принято называть «высоким», конечно, было и раньше. Но все «художественные фабрики» — вспомним, например, мастерские Рембрандта, «Фабрику» Уорхола, современные цеха Джеффа Кунса — не были способны выпускать тиражную продукцию в нашем текущем понимании. Они делают и будут делать одну за другой штучные вещи, а дизайн по своей «тиражной» сути предполагает заводской конвейер. и это два совершенно разных мира.

Выйти в тираж
В Царской России «выйти в тираж» говорили об офицере, вышедшем в отставку по выслуге лет с правом на пенсию и ношение мундира — его имя исключали из действующего списка полка и вносили в особый «тиражный» список. В современном языке фраза приобрела резко негативный оттенок и означает утратить актуальность, устареть, исчерпать себя, подобно вещи, отправленной на склад за ненадобностью. Это приговор для идеи, технологии или человека, чья роль сошла на нет.

Неподражаемый Этторе Соттсасс в свое время сказал мне в интервью (тогда ему было 87, если я не ошибаюсь): «Я могу создать такой стакан, что моя девушка, когда увидит его, заплачет от восторга, а могу такой, который выпустят миллионом копий и из него всем будет просто удобно пить». Идеальный пример. и оба этих подхода, безусловно, имеют право на жизнь, но восхищение именно промышленным, а не «штучным» дизайном часто происходит от того, что из ничего создается предмет, который отлично подходит широчайшей аудитории. Я, например, до сих пор помню свой восторг от советских пластиковых зверей-игрушек, которые выпускались более чем многомиллионными тиражами; это ли не мастерство художника-конструктора?

Точкой отсчета предметного мира, в котором мы сейчас живем — промышленная революция. Начался он именно с нее, а еще с восстаний английских рабочих, тех самых, в тужурных жилетках из лесковского «Левши», которые бунтовали против машин и за мир привычного ручного труда (век спустя похожий пролетарский бунт был более успешен и сломал устои Российской Империи). Именно на этом стыке классовой борьбы и дымящихся фабрик и родилось движение «Искусств и ремёсел», принципы которого сегодня переживают возрождение. Просто потому, что любой более-менее серьезный интерьер немыслим без сложных изделий, созданных на заказ, как раз на стыке искусства проектирования и ремесла, как мы понимаем их сейчас. Сегодня такое «ремесло» — это китайский суперстанок с ЧПУ, который точит, одну за другой, ручку из капа для классического комода… Однако мыслей Уильяма Морриса, который в эру машинерии отстаивал ручной труд как финализирующую основу, придающую «душу» каждой вещи, никакой станок, даже лазерный, не отменяет. (Возможно, именно поэтому обои и ткани Морриса пользуются популярностью уже больше столетия, причем в интерьерах самых разных стилей).

Рабочие в тужурных жилетках
Многие из идеальных «англицких рабочих в тужурных жилетках», о которых лесковский Левша в горячке рвался доложить Николаю I, в реальности примкнули к движению луддитов. Они ломали станки, видя в них причину безработицы и обнищания. Их восстание было подавлено, но их страх — что машина лишит человека не только работы, но и достоинства — оказался отчасти пророческим и отозвался эхом в движении «Искусств и ремёсел», которое фактически примирило труд машины и человека. Интересно, что сейчас история фактически повторяется, но уже с другим продвинутым инструментом — ИИ, который как бы тоже крадет работу, но на практике делает общество и людей более эффективными и, возможно, свободными.

Мы прожили 2025, юбилейный год — сто лет назад, в 1925, фактически на уровне артикуляции (без имени ведь нет явления) были зафиксированы течения, которые мы знаем сегодня как ар-деко и конструктивизм. и сто лет мы не можем забыть об этом. Потому что эстетический и идеологический конфликт ар-деко и конструктивизма и сама их историческая судьба очень важны для понимания того, во что сейчас превращается дизайн вообще и дизайн интерьера в частности.

По сути своей ар-деко никогда не могло стать достоянием широких масс: просто потому, что для жизни во всем этом лаке, блеске и хрустале требовался штат прислуги. Конструктивизм, напротив, пропагандировал «опрощение» и предлагал быт, лишенный многих естественных, казалось бы, вещей, таких как кухни, например, и быстро показал свою несовместимость с обычной человеческой жизнью. Но вот что любопытно. На компосте этих двух стилей, целых двух миров, сложились и перемешались формы и правила предметного мира последующих десятилетий.

И ар-деко, и конструктивизм, как и модерн до них — все вышли, так или иначе, из предшествующей эпохи «Искусств и ремёсел», а та, в свою очередь, была ответом на новые технические возможности. Промышленность научилась штамповать сотни, тысячи, миллионы одинаковых вещей и ей понадобился «дизайн», чтобы придать своим клише лицо. По логике вещей, именно это окончательно упразднило любое подобие ордерных систем, смешало все формы, упростив и стандартизировав сначала изготовление, а затем (правда, значительно позже) и сами методы проектирования.

1925–2025
В Париже прошла Exposition Internationale des Arts Décoratifs (Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств), которая и дала имя стилю «ар-деко». Однако на этой выставке публике запомнился больше всего конструктивисткий рабочий клуб Родченко, представленный от лица молодой Страны Советов. Несмотря на то, что собран он был едва ли не на коленке и местами из картона, линии, ощущение и радикальная свежесть идей нового стиля впечатлили посетителей намного сильнее чем «буржуазные» декоративные интерьеры Рульмана. В это же время в СССР конструктивизм, увлечение группы радикальных архитекторов, превращается в государственную программу переустройства быта. Она быстро сходит на нет в связи со сменой радикальной обновленческой идеологии на вектор интенсивного промышленного развития и процветания, по сути своей классический. Новый торжественный стиль победителей-триумфаторов наиболее мощно прозвучал на заре 1950-х — в сталинском ампире.

Быт нового человека

Концепция «домов-коммун» подразумевала уничтожение «буржуазного» кухонного хозяйства. Вместо них — фабрики-кухни и общие столовые. На практике это привело к антисанитарии, социальному напряжению и доказало, что приватное пространство, даже размером в 6 квадратных метров — базовая потребность. Конструктивистские кварталы «нового быта» достаточно скоро лишились общих кухонь, бассейнов и спортплощадок на крышах и разрушались десятки лет, пока некоторые из них не обрели статус объектов культурного наследия.

Как это часто бывает, выпущенные в мир утопические идеи начинают жить своей жизнью, как сегодня сказали бы, «виртуальной». Причем затмевающей вполне себе реальный (увы, всё в прошлом) блеск интерьеров ар-деко и инженерный триумф конструктивизма. Возможно, именно потому, что в этой новой жизни не было никакой радикальной новизны, лишь очередное «формотворчество».

Модернизм — это конструктивизм для богатых. Дома-машины Ле Корбюзье с их ленточными окнами, белыми стенами и трубчатой мебелью — универсальный минималистский лексикон, после войны идеально освоенный итальянскими брендами. Именно они как никто другой много сделали для пропаганды минималистичных изделий и их «дизайнерской ценности». А сколько на конструктивизме выросло великих архитекторов, от Бернара Чуми до Захи Хадид. «Деконструктивисты», все как один, постоянно ссылались в интервью на советских конструктивистов. Я сам некоторые русские, точнее советские, имена узнавал как раз от упомянутых иностранных архитекторов…

Но право называться «высоким дизайном» по иронии застолбило за собой как раз наследие конструктивизма и его относительно простых форм — четкие абрисы, отвергающие пышность, драпировки и прочие «рюхи». Полагаю, свою роль сыграли примитивные полигоны первых версий ArchiCAD. Мне кажется, именно из-за них многие фасады лужковских времен приобрели пластиковость, напоминающую Second Life образца нулевых; какие при таком моделировании колонны, особенно коринфские… Как редактор интерьерных журналов могу сказать, что долгое время классика, к которой с некоторой оговоркой можно отнести и ар-деко, едва ли могла попасть на страницы журналов, и просто потому, что в ней не было яркости, новизны и «всё это мы уже видели»…

Ikea и демократичный дизайн
Ikea — не просто производитель. Это своего рода социальный институт, который продает не только мебель, но и образ жизни с как бы «разумным потреблением» для как бы «интеллектуального среднего класса». Гениальность Ikea — в создании системы, где покупатель помогает экономить продавцу. Клиент становится сборщиком, соучастником процесса создания вещи, и потому прощает материалу его посредственное качество, а изделиям недолговечность. При этом Ikea эксплуатирует многие иконы дизайна для создания своих изделий, привлекая как посредников других дизайнеров, которые переконструируют эти изделия в материалах и технологиях попроще и де-факто берут на себя роль автора. Именно поэтому компания неоднократно становилась ответчиком в судах по искам о нарушении авторских прав. «Эффективный» подход Ikea — не исключение. «Вдохновляются» известными моделями мебели многие фирмы и отдельные, даже известные дизайнеры, в отличие от Ikea даже не пытающиеся соблюсти видимость приличий.

Иконы дизайна и тираж

Сегодня проще купить подделку знаковых объектов дизайна, чем оригинальную вещь. Существуют целые магазины таких изделий. Масштабы копирования популярных моделей Имзов, Сааринера или Аарнио таковы, что в интернете тяжело найти оригинал. В 2010-х журналы пытались бороться с «репликами», но после ухода рекламодателей-правообладателей фактически вся борьба свелась на нет, так как потеряла особый смысл. Тем более без экспертизы или хотя бы очного осмотра многие предметы не отличить от оригинала. Такие «реплики» выпускают другие, крупные, но уже российские фирмы, в отличие от Ikea не стесняясь и не тратя деньги на дизайнеров-адаптаторов.

А теперь давайте посмотрим на эту стилевую змею, накрепко закусившую свой хвост, через простые маркетинговые «обстоятельства». Сегодня на рынке есть, грубо говоря, два полюса. Условная Ikea из дешевых материалов — с прицелом на «сломалось не жалко» и «украденными» (часто) и упрощенными (всегда) формами. С другой стороны — условный Lalique и наши местные фабрики, превзошедшие все пределы сложности и точности, о которых можно было помыслить в прошлом веке: любые технологии отделки, ванны в форме лебедя, целиком вырезанные из поделочных камней, инкрустации десятью сортами шпона и т. д. и т. п. Два полюса, две разных цены. Однако индустрия дизайна, как минимум российская, сегодня заканчивает существование на стыке итальянской классической либо минималистской мебели и ее бюджетных «а-ля скандинавских» сабститутов в стиле «чистенько, но бедненько».

Создание предметов на заказ, называемое словом «кастомизация», в котором носителю русского безошибочно слышится жестокое, но точное слово «каста», стало важной и едва ли не обязательной частью дизайна интерьера. и действительно, определенная кастовость, такая же, как предполагалось ар-деко, в заказном производстве присутствует. Именно изделия на заказ суть возвращение «Искусств и ремёсел», они превращаются в настоящий «люкс» и эта тенденция уже явственно кристаллизируется.

Новая (после века стандартизации) роскошь — владеть именно тем, что создано по персональной мерке, именно для вас. Ведь каждый, полагаю, хотел бы иметь уникальные и исключительно удобные обстановку или гардероб. и сейчас такая возможность стучится в дверь. Возможно, мы живем в конце эпохи, в которой человек добровольно превращал себя в носителя чьей-то символики. и тут не суть важно — это большая лейба модного бренда или повязка со свастикой. и то и другое — символика, демонстрация, статус, наконец, маркировка «свой/чужой». Какая разница, пионерский значок с портретом Ленина прикреплен на месте сердца или резиновый болванчик Карл Лагерфельд? Никакой. Рацио подсказывает, что и то и другое — знак принадлежности к определенной группе.

А вот «удобное именно для себя» означает нечто особенное: что между итальянским диваном за 30000 у. е. и шведским (произведенным в Лыткарино) за 30000 р. р. можно найти некую медианную стоимость и уникальную (для каждого свою) возможность получить на заказ именно то, что нужно вам физиологически и эстетически для идеального комфорта. В необходимом размере, с идеальным (для вас) рисунком и фактурой тканей, плотностью и высотой сидений, спинок и т. п. То, с чем когда-то работали «Искусства и ремёсла», возвращается, как птица Феникс, пройдя проверку новыми технологиями.

История музыки и кастомизации
До эры звукозаписи (конец XIX века) музыка была живым, всегда уникальным действом. Музыкант мог играть быстрее, медленнее, менять аранжировку под настроение зала. С появлением звукозаписи музыка стала тиражной — один студийный вариант для всех. Эра потоковой настройки алгоритмами и генерации ИИ — это возвращение к персонализации, но эволюционной — ИИ явно сможет генерировать композиции по запросу. Музыка, к слову, математически намного проще и логичней, чем, например, работа с изображениями.

Более того, именно технологии, против которых так безнадежно боролся английский пролетариат, теперь в авангарде индивидуализации потребления. Штучное производство на заказ, ставшее возможным благодаря доступным технологиям — это возвращение к утерянным практикам. Простой пример — музыка. Прежде музыкант мог импровизировать в зависимости от настроения или прямой просьбы клиента, а после распространения звукозаписи возникла индустрия и ее стандарты: нравится — покупай и слушай, не нравится — нет, а управлять оркестром не получится. Однако сейчас о выступлениях самых разных музыкантов вне индустрии, играющих для узкого, близкого круга слушателей, мы узнаем не по секретному приглашению, а из открытых социальных сетей: выбирай, что нравится. А еще приходит ИИ, готовый не только мгновенно достать практически любую (сегодня делаем вид, что мы технооптимисты) запись из гигантской фонотеки, но даже сочинить трек сию минуту специально для вас и вашего настроения. Круг от начала технической революции, от фонографов и патефонов для потребления тиражной, массовой музыкальной продукции, завершается у своих истоков: он замыкается на человеческом естестве, на удобстве.

Однако и нынешние объемы коммуникации для человека не естественны, прежде всего из-за соцсетей — в науке существует понятие предела Данбара, то есть количества людей, с которыми человек может общаться, храня их рефлексивные образы в своем сознании. Это не более 150-230 человек. Однако, когда мы каждый день в соцсетях смотрим и читаем еще под тысячу (а мы не способны отделить такие образы от связей с «живыми» людьми), то, естественно, возникнет дискомфорт. и его рано или поздно захочется прекратить.

Виртуальность травмирует человека, материальное — дает стабильность и успокаивает. Интерьер и осязаемые предметы — это материальное выражение грядущей эпохи. Мы движемся от индустриальной стандартизации к цифровой «кастомизации». и это затронет не только дизайн. Можно с высокой вероятностью сказать, что в политике это выразится в тяге к национализму и стремлении к суверенитету. В экономике — в фрагментации глобальных цепочек поставок. А в жизни каждого индивида — в болезненном, но неизбежном поиске баланса между глобальной связанностью «со всем миром» и понятными, безопасными и комфортными «локальными» связями.

Возвращаясь к дизайну — мы тяготеем к классике как к проверенным временем формам, образам и решениям. К паттернам, как к заклинаниям, наложенным на наш мозг. Нас на физиологическом уровне успокаивает вид знакомого. Неважно, это пылесос «Ракета» или лампа Pipistrello, которая мелькает в каждом втором фильме. Нашему мозгу неважно, подлинный это шезлонг LC4 Ле Корбюзье, который мы видим едва ли не в каждом модернистском интерьере, или поддельные лампы Flos в видеороликах какого-нибудь популярного блогера. Нам спокойнее с этими предметами, нас радует дофамин узнавания.

Мы разные
Наука еще в XX веке доказала, что на уровне восприятия одних и тех же вещей люди могут разительно отличаться. Речь о генетических вариациях. Классический пример — способность чувствовать вкус фенилтиокарбамида, который демонстрируют ученикам на уроках биологии — пропитанные этим веществом бумажки части класса кажутся горькими, другой части безвкусными. Свернуть язык трубочкой тоже могут не все люди. Оба этих явления обусловлены наличием определенных генов в доминантном варианте. и это только два мелких примера, которые доказывают, что наше восприятие реальности — вкусов, запахов, а, значит, и ощущение комфорта — индивидуально на биохимическом уровне. Стандартный дизайн этого не может учесть по определению. Посмотрим, что предложит дизайн будущего.

Дизайнер-психотерапевт

Новая роль, которая уже формируется на рынке. Это специалист, который задает клиенту не вопрос «какой стиль вы предпочитаете?», а «как вы просыпаетесь?», «вас раздражает беспорядок?», «какое освещение вас успокаивает?». Его задача — расшифровать бессознательные паттерны поведения и перевести их на язык эргономики, материалов и плана. Учитывая негативное влияние цифровых коммуникаций на современного человека, вполне возможно, что такая профессия на стыке дизайна и психотерапии скоро появится.

При этом новое всегда требует напряжения интеллекта и осмысления, да и новые предметы не появляются по заказу. Когда дизайнером становятся «не только лишь все», потому что это и проще, чем юрист или экономист в 1990-х, и моднее, количество отнюдь не переходит в качество. Стройные ряды выпускников школ дизайна скорее будут действовать по шаблону, чем изобретать что-то свое. и мы не будем их за это осуждать. В конце концов, не всем дано (и точно не всем нужно) быть творцами, особенно в такой сервильной профессии, как дизайнер интерьера.

Нарождающееся время требует нового стиля. и цифровая эпоха предполагает решение в духе социальной инженерии. Видится, что в будущем дизайнерам, в массе своей, больше не нужно будет создавать «иконы» и придумывать «великое», всё это уже сделано в предыдущие эпохи; не нужно будет рыться в пинтересте «в поисках вдохновения», подборку сделает ИИ. Останется, как сомелье, помогать клиентам выбирать, как именно сделать их интерьер максимально удобным и уникальным. А дальше… Дальше воевать за это с производством и прорабом. Но и это пока.

Как назовут такой персонализированный стиль будущего и будет ли следующей модной профессией после дизайнера условный сомелье по диванам, помогающий выбрать из настроить единственно совершенный для этого человека, пары, или найти компромисс для семьи, которая будет этим диваном пользоваться, — покажет ближайшее время.

Вот так тихо происходит восход нового стиля. и если бы он был не солнцем, а планетой — это был бы прекрасный Нептун, который вокруг Солнца обращается за 164,79 земных года. Примерно столько прошло с расцвета движения искусств и ремесел.

В качестве иллюстраций в статье использованы рабочие материалы «Творческих мастерских Сергея Суровцева и Петра Браговского».