Жил-был в Германии один коммунист, звали его Вальтер Беньямин. Однажды он написал небольшое эссе с длинным названием «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Этот текст 1936 года почему-то* считался очень важным среди продвинутых русских художников еще совсем недавно: большие события 2020-х изрядно выкосили ряды продвинутых, туда им и дорога.
Смысл его, если очень упрощать (и попутно выкинуть политоту от немецкого коммуниста образца 1936 года), в том, что уникальное, единственное в своем роде произведение искусства якобы обладает некоей (притягательной по определению) аурой, которая исчезает при копировании и тиражировании. Мы, жители века копипаста и массмаркета, с этим не согласны: напротив, аура, которую легче всего описать как «экзальтированное изумление», возникает как апогей всенародной любви к широко растиражированному образу, будь то Микки-Маус или Сталин, Мэрилин Монро или Мишка на Севере. Или вот, например, Мона Лиза (кстати, писаная Леонардо в нескольких копиях): не было у нее никакой ауры до тех пор, пока ее не сперли из Лувра в 1913 году и ее загадочную ухмылку прославили в газетах так, что до сих пор не отпустит.
Игорь Волков
Мы уверены, что «аура» происходит исключительно от спутанности сознания. Авангардист из 90-х Осмоловский (знаменитый прежде всего тем, что в 1989 году собрал на Гоголях хиппарей и их телами выложил на брусчатке Красной площади слово из трех букв, об этом даже в газете «Московский Комсомолец» написали) даже выдумал художественное направление «ауратизм» и уверял своих почитателей, что любая хрень, если каким-то образом приклеить к ней ауру, будет стоить больших денег.
К чему мы вспомнили этих позавчерашних героев? Да к тому, что даже если мы вернем «ауру» туда, откуда она взялась — в словарь психиатров, психопатов и экстрасенсов, проблема разного отношения к тиражному и уникальному предметам искусства все равно останется. И прямо в эту проблему с хорошего такого разгону плюхнулся чудесный художник Игорь Волков, приятные во всех отношениях картинки которого вы уже видели в этой статье выше и еще увидите ниже. Спойлер: они точно такие же.
Идущая сейчас выставка в галерее «Файн-Арт» — первая** персональная выставка в творческой биографии Игоря Волкова, который уже несколько лет очень хорошо известен в неназываемой публично социальной сети с картинками и отлично продается по всему миру. Многие картинки Волкова стали вирусными, свободно распространяются по сети без подписи, а отдельные умельцы даже дорисовывают что-нибудь и выдают их за свои — сеанс разоблачения такого горе-художника я сам наблюдал недавно в реальном времени в ВК. Игорь Волков нашел отличный рецепт успеха, который обеспечил его черно-белым акварелям всенародную любовь — при том, что сам художник не ищет славы и тихо живет с семьей в деревне под Великим Новгородом. Что-то такое в них, сделанных минималистичными средствами настолько просто, что самой вычурной деталью кажется сухостойная ветка чертополоха — ее Волков частенько ставит на первый план, — западает глубоко в душу у народа, то есть у нас с вами.
Я и сам не раз, перебирая листы своей коллекции, думал, что Волков бы ей совсем не помешал. Из романтических, например, соображений. Но, посетив выставку «Пустыня широкой огласки», больше не думаю. Потому что выставка сделана так, что демонстрирует не уникальные картинки, а филигранно просчитанный один прием. А к тиражной, пусть даже и авторской, продукции и отношение совсем иное, как говорилось выше. В тираже мы уважаем образ и часто не ценим его материальный носитель. Сравните с книжками и грампластинками. Пускай у меня есть первопресс The Wall, но слушаю я (раз в год, не пугайтесь) переиздание 2012 года, потому что оно сделано лучше.
Но на выставке «Пустыня широкой огласки» совершенно невозможно сказать, что одна картинка будто бы лучше и больше нравится, а другая поплоше: все они… хороши, будто вылиты из одной банки с слезовыжимательной микстурой и саморазложились на листах бумаги по заданному промпту. Промпт этот таков: «мальчик в сиротском советском пальтеце одиноко сидит на обломках исчезнувшей цивилизации и смотрит на что-то железное посреди бескрайних снегов новгородской области, монохром, зимние сумерки, загадка дыры». Добавим щепотку разнообразия: следы на снегу, хилое сухостойное растение, пустой сарайчик, ж/д переезд (шлагбаум, разумеется, опущен), и вот мы описали весь, как принято говорить: «образный мир» данной серии Игоря Волкова. Серии, в которую влюблены тысячи людей, а сотни уже купили листы из нее. Благо до недавнего времени они стоили недорого.
И так пресловутая беньяминова «аура», благодаря которой одна картина нас манит к себе и внутрь, а другая кажется всего лишь пятном на стене, переворачивается с ног на голову. Картинка на экране («копия»), которая мелькает в новостной ленте, останавливает наш взгляд и запоминается, а сами бумажные листы («оригиналы»), когда их много на стене в галерее, кажутся наштампованными по скрипту и нимало не привлекают; напротив, оставляют чувство досады: какие-то они, по сравнению с экранными копиями, «не настоящие». И тогда замечаешь, что все они сложены на манер паззла из нескольких элементов, которые, как ни пересобери, останутся в поле популярных тегов #darkindustrial и #darkambient.
С какими такими паттернами в головах сограждан резонирует этот паззл, мы разбирать, конечно, не станем. Но давайте на минутку посмотрим на предыдущую популярную серию Волкова, чтобы убедиться, что рецепт достижения всенародной любви нелицензирован и доступен.
Пять лет назад Волков рисовал во множестве старые поезда. Они-то и принесли ему первую известность, хотя гораздо менее экзальтированную, чем успех нынешней серии «снежная пустыня, мальчик и что-то железное». Вот они, эти поезда:
А вот прекрасный уральский живописец широкого профиля Максим Каеткин. Большой мастер тонкой фактуры, он пишет всякое, но много шире всего остального известна его серия с ржавыми поездами. А ниже типичная вещь Александра Грекова из Перми: он узко сфокусирован и сделал себе хорошее имя на… старой колесной технике: сломанные советские грузовики, навеки остановившиеся поезда и вот эти все руины былого.
Максим Каеткин
Максим Каеткин
Александр Греков
Я-то считаю, что нет большой радости смотреть на старые и сломанные предметы, но кто ж меня послушает; у массовой аудитории есть запрос на пепел империй в розницу, и художникам нравится. Но можно найти и более конкретные источники волковского паззла. Многие на выставке в «Файн-Арте» отмечали некоторое сходство акварелей Волкова с картинами широко известного Рината Волигамси. Например, образ бражника, жирной и пугающей бабочки, может непосредственно происходить от ранних вещей Волигамси (кстати, также графических). Есть и формальные референсы, например, ниже:
«Снег», Ринат Волигамси, 2012
Игорь Волков
Легко фиксируется и концептуальное родство: работы обоих дышат атмосферой какой-то пустотной загадки, широкой, как русская степь. Как и Волков, уфимский затворник Волигамси, в общем-то, специалист одного приема — вложенного в картину ребуса без разгадки, обманки для глаза и ума. Но Волигамси не повторяется, даже когда делает многочисленные повторы своих хорошо продаваемых галереей «11.12» вещей. Каждая его картина — особенная. А акварели Волкова — прекрасны во всех отношениях, но совершенно одинаково, как круассаны в ящике.
Лучше я вспомню Петра Беленка, с которым у Волкова явное генетическое (интуиция приходит с опытом, и я бы сказал — химическое) сродство. Про Беленка рассказывают, что у него в 80-е годы было два модуса: лежать на диване без движения в экзистенциальной тоске или писать экспрессивные черно-белые холсты, полные экзистенциального отчаяния. Холсты эти нынче ценятся дорого… и заслуженно: в них, несмотря на шаблонность авторского приема и известную отчаянную простоту, есть уникальность и та самая фантомная «аура», о которой говорили фаш… коммунисты, извините.
«Сплошная радость», Петр Беленок, 1987
Без названия, Петр Беленок, 1991
Игорь Волков
И все же проблема Волкова вовсе не в серийности. Ведь есть любимый нами серийный художник Алексей Ланцев, который из каждой поездки в Малую Азию привозит пачку этюдов, сделанных, бывает, с одной точки, — и каждый имеет свой особенный характер. В топе продаж галереи InGallery на ярмарках — акварелист Катя Сысоева. Ее листы одного формата также заряжены ретро-вайбом, но повесь вместе хоть сто штук — не устанешь рассматривать их; скорее, устанешь выбирать тот единственный, который унесешь с собой.
«Утро рыбаков», Алексей Ланцев, 2022
«Тау Кита», Катя Сысоева, 2025
«Мелодия», Катя Сысоева, 2025
Проблема Волкова — в тревожной неопределенности целеполагания. Что мы видим? Апокалиптическое визионерство, умноженное на страдающую печень (это я про Беленка***, если что) плюс милые ретро-вайбы «мы родом из СССР» (это уже про Волкова) или строгий маркетологический расчет, баланс компетенций художника и запросов аудитории? В последнем случае это была бы имитация искусства, успешное ремесленничество, и мы бы сразу на этом остановились и не стали рассуждать о Волкове больше положенного ремесленнику. И так бы было, если бы Волков писал живопись, ее однообразие было бы очевидно и в экранных копиях. Но графика дело совсем другое, и не все с Волковым так просто; неспроста же его все любят.
Имитировать живопись достаточно легко. Некоторые дизайнеры интерьера, ничуть не стесняясь, рассказывают нам, как за два часа, впервые взяв в руки холст и краски, выкрашивают картину для клиента. Имитировать графику — на порядок сложнее. Это простой жанр, и он не стерпит формализма и смутного целеполагания. Поэтому на ярмарке «недорогого и доступного искусства» blazar вместо графики сплошь чудеса в перьях и со стразами, а на специальной «графической» новой ярмарке «Обертон» от того же вендора экспоненты, недолго думая, записали в графику и живопись на картоне, и граффити, и все что нашлось на складе — кроме, собственно, самого жанра, в основе которого лежит трепетная связь линии и бумаги. Но Волкову — Волкову удается оставаться в пределах графического языка, хотя он и балансирует на самой грани.
К сожалению, частый случай в наше дикое время, когда 15 минут пиара важнее длинной репутации — художник одного проекта. Сколько таких «надежд русского искусства», лишь раз в жизни способных талантливо придумать цепляющий образ, мы перевидали — калькулятора не хватит сосчитать. Надеюсь, Игорь Волков не окажется из таких. У него крепкая рука, уверенная композиция и — это очень важно — он знает, когда остановиться. Еще долгие годы воспроизводить один сюжет Волков не будет; сам он говорит, что хотел бы перейти к живописи — причем цветной.
Но хотя мы совсем не утверждаем, что художник такая расчетливая машина (и даже уверены, что это не так: творческий работник и маркетолог в одном лице очень редко сочетаются без ущерба таланту), любая взятая поодиночке картинка Игоря Волкова из нынешней серии четко бьет зрителя в какое-то очень нежное место. Удовлетворяет, как говорится на мове маркетологов, «боль клиента». Она, картинка эта, безошибочно отвечает на базово прошитый в спинном мозге страх любого гражданина нашей страны за порогом юности — то есть который знает, что ОДНАЖДЫ МОЖЕТ ИСЧЕЗНУТЬ ВСЕ, и за жизнь пережил такое несколько раз.
И в итоге владелец акварели Волкова получает возможность, даже мельком глянув на свою картинку над письменным столом с хорошей работой или диваном с уютным теплым пледом, подумать приятную мысль, которая, может, сделает его день: «Какой же художник фантазер! Ведь не существует же такой п-ц, чтобы не было вовсе ничего, ну не может быть никак, но ведь как похоже! Ведь правда такого не бывает? Ведь правда? Да?»
И, может быть, я преувеличиваю и никаких таких страхов нет, и огромный сегмент популярной литературы про так называемый «БП» мне привиделся в кошмаре, и Беркем Аль-Атоми (в жизни, кстати, оказавшийся милой женщиной средних лет) никогда не имел миллионной армии поклонников, но даже в таком случае: если кому дорога меланхолия, кто хоть раз мечтал потеряться на торфяных болотах и с чувством приятного узнавания смотрел Балабанова (особенно позднего), то успевайте: время покупать Волкова скоро закончится. Картинки хорошие, на всех не хватит.
Главное, не берите больше двух в одни руки.
прим. 1:
Мы-то знаем, почему. Потому же, почему беньяминово эссе приобрело популярность в Америке в 60-е, когда вышла директива художникам заниматься «политическим искусством». До наших палестин этот левый движ дошел через полвека, хотя Беньямина перевели на русский еще в 1996. Ну, было и прошло, кто старое вспомнит, того в будущее не возьмут. наверх
прим. 2:
Справедливости ради нужно указать, что было еще какое-то мутное шоу в уважаемом маргинальном Зверевском центре современного искусства, да стоит он вечно; сам художник вовремя опомнился, потерялся в сугробе и на открытие не пришел. наверх
прим. 3:
Петр Беленок в конце 60-х бросил успешную карьеру официального скульптора, ваявшего вождей и военачальников, переехал в сырой подвал в Москве и стал авангардистом. Бытовало мнение, что в своих картинах он предсказал Чернобыльскую катастрофу. наверх
